Трагедия Монсегюра (или просто — Монсегюр)

forex .

Тридцать пять долгих лет практически без передышки длились страшные бесчеловечные войны против благородной идеи за земные богатства, и некогда цветущая, напоенная радостью земля превратилась в руины. Не желавшие покориться Франции и Риму южане габли целыми семьями — кто на виселице, кто на костре. Физически уничтожались представители знатнейших домов Окситании. Гордые, духовно изысканные, они предпочитали умереть, чем жить побежденными под французской короной.

Обреченные на смерть за веру, завещали свое имущество обреченным жить, лишившись любимых. Вслед за Маркезисй де Лон- тар, оставившей все, что имела, своей внучке Филиппе, жене Пьера-Рожс де Мирпуа, другие знатные дамы завещали свои богатства родствешшкам-еретикам.
Сопротивление Юга так и не было сломлено окончательно.
«Сам внешний облик городов изменился при французском владычестве. Прежний блеск их исчез, как исчезла куртуазность вельмож и рыцарства. Роскошь, с которой боролись альбигойцы и которая тем не менее в силу веяния свободных идей в начале столетия была предметом зависти других стран, теперь исчезла. С ней уменьшились и удовольствия. Монахи, или зловеще молчавшие, или проклинавшие, все больше наполняли города и приносили с собой омертвение. Игры и песни запрещались. Над горожанами тяготела суровая регламентация — от одежды с головы до ног, от количества блюд до количества сна», — писал Осокин.
После изгнания еретиков приостановилось торговля — ведь многие состоятельные негоцианты принадлежали к катарской церкви. Южные рыцари возмущались, негодовали, но значимых восстаний поднять не удалось. Надежды на помощь Хайме Арагонского не сбылись: он продолжал свою борьбу с маврами на Иберийском полуострове. Выступление графа де ла Марша было жестоко и показательно подавлено. Генрих III Английский выступил было против французов, но потерпел поражение, да и воевал он не за свободу Окситании, а за свои интересы на континенте.
Дворянство, придавленное тяжелой рукой французской администрации, затаилось, ожидая возможности отомстить. Катары ушли в подполье. «Человек в черном, живший в лесу, был непременно еретик». Совершенные только по ночам выбирались из своих убежищ, чтобы совершить необходимые требы и consolamentum. Они существовали лишь на доброхотные подаяния и питались в основном дикими плодами и ягодами.
Одни трубадуры открыто исполняли свои песни, полные ненависти к французскому королю, Римской церкви и духовенству. И они не остались незамеченными церковниками. Инквизиция не могла пройти мимо этих возмутителей спокойствия. Ее законом запрещалось даже напевать песни трубадуров. Чтобы спасти жизнь, многие из них перебирались в Ломбардию, где инквизиция тоже была учреждена, но благодаря республиканской форме правления не получила такого повсеместного распространения, как в Провансе и графстве Тулузском. Флоренция попросту закрыла перед инквизиторами ворота.
Трепет перед ужасами инквизиции делал предателями ранее порядочных людей. Чтобы спасти свою жизнь и тело от мучений, все свидетельствовали против всех. Жены оговаривали мужей, дочери матерей, братья и сестры забывали о родственных узах, добрые соседи оказывались коварными доносчиками.
Сожжение еретиков церковь считала настолько угодным Богу, что каждый, кто приносил дрова для костра, получал отпущение грехов. Католические священники внушали пастве, что для борьбы с еретиками все средства хороши — обман, провокация, предательство.
Постоянный страх наказания за провинности истинные или мнимые, целенаправленный гнет французских чиновников, опасность стать жертвой инквизиции изменили нравственный облик некоторых ранее глубоко верующих альбигойцев. Они стали более восприимчивы к мирским соблазнам. Теперь даже многие катарские архиереи не избегали связей с женщинами, с тем, однако, чтобы эти отношения не освящались узами брака. Грехом продолжало считаться умножение числа себе подобных. Бесплодность женщины рассматривалась как благословение небес, рождение детей — как кара Господня.
Но большинство по-прежнему придерживалось строгого воздержания, не ело убоину, масло, яйца, сыр. Они не позволяли себе давать клятвы, лгать, продолжали разносить свои идеи и не допускали праздности.
Убежищем для Совершенных служили многочисленные пещеры. Они имели названия, как города и села: Ломбрив, Вифлеемская, Орнолак.
В то время как на равнине южане, по крайней мере внешне, склонились под гнетом северных завоевателей и римского духовенства, на горе Фавор продолжало существовать государство катаров. Здесь они были сильны, имели поддержку местных жителей, передвигались в местах, известных им с детства. Знаменитый Бертран Мартен объединил вокруг себя друзей и учеников. Истинным главой Мопсспора являлся именно он; комендант и начальник гарнизона смиренно подчинялись ему. Этот убежденный еретик являлся вдохновенным проповедником, ярким и пылким оратором, наделенным непревзойденным даром убеждения. Его вера была абсолютна и фанатична. Он вел верящих ему по пути к смерти в огне и освобождению от оков грешной плоти. Их было немного, и они были слабы, но их существование бросало вызов власти Франции и Рима.
Гарнизон замка состоял примерно из пятидесяти молодых мелкопоместных дворян. Все они были катарскими верующими. Командовал ими барон Пьер-Роже Мирпуа, владелец Монсегюра. Старый соратник Эсклармонды де Фуа, несмотря на все притеснения и невзгоды, остался верен убеждениям молодости. Он принадлежал к знатному роду и был вассалом Транкавеля. Однако поскольку его сеньор находился в изгнании, Пьер-Роже считал, что над ним нет господина, и вел себя совершенно независимо. Твердый в своей вере, что не мешало ему клясться, лгать, убивать, он был настоящим разбойником.
Между тем в его родовых владениях, Мирпуа, альбигойские обряды совершались столь же открыто, как в Монсе- поре. Больные или умирающие просили принести себя в собрание верующих и получали утешение. Врачи не боялись лечить; близкие и даже мало знакомые женщины до последнего ухаживали за больными. Умирающих собратьев альбигойцы навещали и напутствовали, невзирая на опасность.
Жители всех поселешш в окрестностях Монсспора, по существу, исповедовали альбигойское вероучение и даже не стремились скрыть свои убеждения. Да им и нечего было скрывать: они вели чистую жизнь на земле, испокон веков принадлежавшей их предкам.
Церковь не могла относиться безучастно к таким вопиющим и вызывающим нарушениям ее предписаний.
В конце мая 1242 г. в замок Авиньоне, расположенный недалеко от Монсегюра, прибыли одиннадцать путешественников, в которых безошибочно узнавались инквизиторы. Впрочем, они и не скрывали своих намерений — их целью было покарать жителей городка за ересь. Главой инквизиторов был Гийом Арно, хорошо известный своей неумолимостью и жестокостью. С ним находились его помощник Стефан и новый инквизитор Рамон Писатель. Доминиканцы рассчитывали организовать в Авиньоне инквизиционный трибунал, приурочив его к празднику Вознесения.
Должность прево Авиньона исполнял Рамон д'Альфаро. По своим убеждениям и вере он имел основания опасаться стать первой жертвой трибунала.
Альфаро приходился незаконным сыном Гийометге, внебрачной дочери Раймунда VI, и, следовательно, племянником Раймунду VTI, который и поставил его на должность. Накануне он был у дяди, и, по-видимому, родственники обсуждали зверства инквизиции на землях Юга.
Альфаро послал гонца к барону Мирпуа. Он предложил уничтожить ненавистного Гийома Арно и поживиться за счет имущества доминиканцев. Барон-разбойник, застоявшийся в преддверии настоящего дела, горячо одобрил его инициативу и обещал прислать добровольцев.
Когда отряд в двадцать пять человек двигался к месту ночлега инквизиторов, им встречались группы вооруженных горожан, у которых, очевидно, были те же намерения. Такое проявление общественного темперамента не оставляло шансов доминиканцам; их участь была так или иначе предрешена. Граф Раймунд в любом случае оказался бы обвинен в подстрекательстве, не будь даже замешан в деле его родственник.
Пробуждение двенадцати инквизиторов, спавших в одной комнате, оказалось ужасным. Разъяренные головорезы Мирпуа с тяжелыми палицами и секирами не знали пощады. Перед гибелью клирики запели, сбившись в кучу, Те Deum, но конец наступил быстро. Альфаро вырезал язык у мертвого Гийома Арно.
Жестокое убийство инквизиторов не пошло на пользу графу, но, как ни странно, не повлекло за собой никакого возмездия, если не считать церковного отлучения. Впрочем, эта процедура, многажды повторенная, потеряла злободневность.
Иннокентий IV, избранный понтификом в конце 1243 г. после почти двух лет «беспапья», был другом доминиканцев. Он усилил строгость трибуналов и объявил новую войну ереси. Как видный юрист, он знал цену словам. Такое грубое выражение, как «пытка», он заменил оборотом «умаление членов» и вполне успокоил таким способом угрызения совести, если они у него имелись.
Катары, предвидя новые утеснения, потянулись к Мон- сегюру. По-видимому, замок оказался слишком мал для того, чтобы дать приют всем верующим. Поэтому некоторые из них построили у подножия стен замка на скалах, нависших над пропастями, отдельные хижины, где в уединении и безмолвии погружались в молитву. Другие поселились в деревне под горой.
Castrum montis securi, «Замок неприступной горы» — называли римляне Монсепор. Он был одной из самых мощных романских крепостей, гордо возвышающейся над провансальской равниной — первая ступень на пути к небесам, к которым стремились альбигойцы. Над башнями замка развевался красно-желтый флаг катаров.
Когда говорят о Монсегюре, самым распространенным эпитетом является «неприступный».
Однако историческая реконструкция опровергает сложившееся убеждение. По сравнению с другими южными твердынями замок не производит того впечатления мощи, которое характерно для замков Фуа, Кабарет, Кверибус и др. Он невелик, невысокие стены растянуты в странный пятиугольник. Неприступна, скорее, гора Фавор, вершину которой он венчает. Последние исследования показывают, что Монсепор был далеко не самой сильной пиренейской крепостью. Если бы целью альбигойцев являлось выстоять во что бы то ни стало, целесообразнее было бы укрепиться в каком-нибудь в другом месте. Учитывая, что крепость была построена Арно де Бакаллариа, учеником известного по всей Окситании военного инженера де Динара по приказу Эсклармонды де Фуа, непонятно, почему она не оказалась более мощной твердыней. Возможно, крепость не столько фортификационное, сколько культовое сооружение? А может быть, его владелица надеялась на неприступность подступов к священной горе?
Расположение Монсегюра на горе Фавор действительно способствовало обособленности от остального мира. Низины, глубокие долины и пропасти, над которыми даже днем клубился серый туман, отрезали замок от равнин и дорог. Огромные деревья, древние и могучие, с густыми темно- зелеными кронами, подавляли своим величием и словно парили над окружающим миром. Влажная сумеречная мягкость, царившая под пологом леса, сглаживала остроту пней, бревен, замшелых камней. Бурелом и колючие заросли изломанного кустарника образовывали естественные баррикады, не преодолимые для чужаков. Местные жители, напротив, чувствовали себя здесь свободно и без затруднений передвигались в местах, известных им с детства.
После убийства инквизиторов Гийома Арно и его семерых приспешников всем стало очевидно, что Монсепор должен быть разрушен.
Но было легче сказать это, чем сделать.
Католическое духовенство и чшювники-французы втайне организовали «вооруженное братство» для уничтожения Монсепора, этого болезненного нарыва на теле завоеванной страны. Братство было хорошо вооружено и состояло из шодей, стойких в католической вере и опытных в военном деле. Но, несмотря на скрытность замыслов, враги альбигойцев не смогли утаить свои планы полностью: они жили в окружении местных жителей, чей глубоко запрятанный патриотизм нашел выражение в передаче тайных сведений землякам, не покорившимся завоевателям.
Тогда «братство» вышло из тени и принялось открыто угрожать Монсегюру. Но катары тоже имели сторонников, и их было немало, несмотря на свирепость инквизиции. Для помощи защитникам замка по всей стране проходил сбор денег, оружия и продовольствия. В Монсегюр пробирались Совершенные, туда шли трубадуры, знатные дамы, убежденные катарки, покинув богатые удобные жилища, прибыли в замок с запасами зерна и меда.
В 1244 г. наступил финал: армия крестоносцев, десятикратно превышающая число защитников крепости, окружила подножие горы. До осады катарские отшельники жили на лесистом восточном склоне Фавора. Увидев приближение неприятельских отрядов, они переселились под стены замка, а потом перебрались внутрь.
Осажденный замок состоял прежде всего из донжона, в первом этаже которого был зал площадью приблизительно пятьдесят квадратных метров, где проходили религиозные обряды катаров; к этому залу примыкало просторное помещение площадью более пятисот квадратных метров, где размещались склады, конюшни, фехтовальные залы и комнаты защитников крепости.
В замке образовалась ужасающая теснота и скученность. Места не хватало, поэтому многие поселялись в пещерах Сабарте. О. Ран, перед Второй мировой войной посетивший пещеры, писал: «И сейчас еще в этих гротах и нишах можно увидеть места, где когда-то были балки. Тут стояли жилища, от которых огонь и время оставили только почерневшие известняковые стены, несколько полусгнивших или обугленных поленьев да еще местами, где огонь и сила разрушения оказались бессильными, — рисунок или надпись».
Появлялось множество проблем, которые неминуемо возникают, когда большое количество людей собирается на малой замкнутой территории. Ни о каких удобствах не приходилось и мечтать. Продовольствие было на счету, вода расходовалась только на питье. Но сотни людей, собравшихся за стенами замка, вдохновляла на подвиг и поддерживала не земная пища, а несокрушимая воля и преданность своим убеждениям. Невзирая на все лишения, они готовы были защищать Монсегюр, последний оплот своей веры.
Видимо, французское золото купило несколько местных горцев, которые хорошо знали все подходы к замку и сумели провести к нему добровольцев из французского войска. Осажденным больше неоткуда было ждать помощи. Однако Мирпуа и Псрелла не сидели сложа руки. Они предприняли ночную вылазку, которая хоть и не увенчалась успе- хОхМ, показала, что дух катаров по-прежнему стоек.
Дюран, епископ Альби, был одним из тех мужествешшх прелатов, которые составляли славу воинствующей церкви. Человек энергичный, предприимчивый, способный инженер, специалист по осадным машинам, он горел желанием помериться силами с неприступной горой и толстыми стенами, защищавшими еретиков.
Но какой бы мощной ни была осаждающая армия, она не могла лишить осажденных помощи извне уже потому, что действовала во враждебной стране. Сочувствие всего населения было на стороне сражающихся за свои убеждения земляков.
Граф Тулузский предпринимал отчаянные, но скрытые попытки помочь осажденным. Безусловно, с его ведома Эсклармонда д'Айон сумела переправить в замок продовольствие, гак необходимое защитникам. Сам граф надеялся на команду арагонских рутьеров, которым сам черт не брат, готовых за золото резать не только католиков, но и собственных родных. Но наемники даже не смогли преодолеть передовые посты французов. Граф просил осажденных продержаться еще немного: им на помощь непременно выступит император Фридрих II.
Иногда можно встретить упоминания о прибытии к подножию горы Бланки Кастильской. Видимо, она желала присутствовать при взятии замка. Настойчивые слухи о том, что в нем укрыта Чаша Тайной вечери, загадочный Грааль, заставила решительную женщину отправиться в путь.
Она не менее ревностно, чем ее неуклонно стремившийся к святости сын, поклонялась свящсшшм реликвиям и, наверно, надеялась заполучить главнейшую из них. Но оказалось, что осада еще и не начиналась. Воодушевив осаждающих — она всегда умела внушать желание исполнять се волю, — королева отправилась обратно в Париж, по пути обозревая уже почти свои владения.
Конец Монсепора неумолимо приближался. Люди устали от многомесячной осады. Их было всего несколько сотен против тысяч крестоносцев. Никто не мог ни сменить их, ни дать передышки. Установленная епископом Дюраном мощная катапульта без перерыва обстреливала восточную стену замка. Осажденным не давали покоя ни днем, ни ночью.
Как пишет Р. Карантини, ранним утром 28 февраля 1244 г., еще до рассвета, Раймон Перелла и Пьер-Роже Мирпуа, которые денно и нощно руководили героической обороной замка, появились на крепостной стене и приказали трубить в рог: после долгой осады, длившейся более девяти месяцев, катары Монсегюра сдались, и их полководцы предложили вступить в переговоры. И осажденные, и осаждающие желали только одного — конца этой мучительной осады.
Условия, предложенные побежденным, были почти великодушными :
катары сохранят за собой Монсепор еще на несколько дней и выдадут победителям заложников;
они получат прощение за все прежние грехи, в том числе и за совершенное ими в Авиньоне убийство инквизиторов;
солдатам позволено будет уйти свободными, без ущерба для чести, но при условии, что перед тем, как покинуть Монсепор, они предстанут перед домшшкапскими инквизиторами, покаются в своих грехах и отрекутся от своей среси; сделав это, они подвергнутся лишь легким наказаниям;
все прочие обитатели цитадели останутся свободными, но они также должны исповедоваться инквизиторам и отречься от ереси; те же, кто не отречется, будут приговорены к немедленной казни на костре;
крепость Монсегюр без промедления будет сдана королю и церкви.
В исторической литературе нередко встречаются намеки на неблагородное поведение во время осады, а то и прямые обвинения в адрес Пьера-Роже Мирпуа. Высказывают предположения, что старый барон давно подумывал о капитуляции. Лично ему смертельная опасность не грозила. «Для духовной и светской аристократии он все же оставался человеком близким, к слабостям и грехам которого при- частны были более или менее все победите™», — пояснял Осокин.
Некоторые полагают, что он покинул замок незадолго до окончательного перемирия, заранее подписав акт о капитуляции. Однако, согласно документам инквизиции, 16 марта он еще был в крепости. Именно ему суровый старец Бертран Мартен, готовясь к смерти, отдал все свое имущество — масло, соль, перец, воск и штуку зеленого полотна. Другие смертники подарили ему много зерна и камзолы для его людей. Эти факты однозначно свидетельствуют в пользу того доверия, которое питали к барону альбигойцы. Мирпуа видел костер, на котором приняли мученическую смерть люди, хорошо ему знакомые, глубоко им почитаемые и любимые. Он, судя по его предыдущей жизни, не был ни куртуазен, ни сентиментален, но зрелище гибели страстотерпцев за веру, по-видимому, глубоко его потрясло.
Он уехал к Эсклармонде д'Айон, племяннице Великой Эсклармонды, затем перебрался в крепость Монгальяр и потерялся в глубинах истории почти на десять лет, чтобы снова обнаружиться как файдит, лишенный владений за пособничество еретикам и их защиту в замке Монсегюр. Он не раскаялся и не изменил себе. «До самой смерти он тайно возглавлял опальное романское рыцарство, которое бьшо вынуждено найти в пещерах Орнольяка последнее убежище, а затем и смерть», — установил О. Ран. Гражданские права ему вернули не раньше 1257 г. Далее его следы теряются.
Если для Мирпуа еще находят оправдания, то приговор его тестю Рамону Перелле, некогда преданному вассалу Эсклармонды, суров: его обвиняют в том, что он оставил на верную смерть жену и «героишо-дочь». «Старик Перелла вместе с сыном был пойман и предстал перед инквизиторами. С низкой робостью старик оговаривал теперь и мертвых и живых, думая спасти себя». Конечно, гибель на костре рядом с близкими выглядит гораздо романтичнее, чем прозаический отъезд из Монсепора вместе с сыном. Но жизнь или смерть были личным выбором каждого. Парализованная Эсклармонда Перелла избрала свой путь. Что касается жены Переллы, Корбы, она тяжело болела и, скорее всего, не дожила до костра.
Совершенные, которые ни под каким видом не соглашались отречься от веры и покаяться, легко могли бы ускользнуть из Монсепора, но решительно отказывались это делать. Какой же великой должна была быть их вера, если, зная о предстоящей им мучительной гибели, они ждали этого часа, занимаясь, кроме молитв, обыденными делами.
Неизвестно, что произошло 14 марта в храме Солнца, где катары отмечали свой праздник. По-видимому, случилось некое экстраординарное событие, укрепившее дух осажденных. Потому что, ковда 15 марта крестоносцы ворвались в замок, инквизиторы пришли в ярость. И было от чего: 257 человек во главе с главой катарской церкви епископом Бертраном Мартеном предпочли костер предательству своих убеждений. Многие катары были готовы умереть за веру не в отчаянном порыве, а после долгих дней осознанной подготовки. Несколько верующих уже после капитуляции замка совершили consolamentum. Одиннадцать мужчин и шесть женщин стали Совершенными в эти пятнадцать дней, то есть сознательно обрекли себя на смерть. В оставшиеся дни они готовились к уходу и раздавали свое имущество солдатам, защищавшим их, не щадя жизни.
Такое количество фанатиков, готовых на мучительную гибель в огне, поразило воображение крестоносцев!
День расставания с грешным миром настал. Загнанные французами за частокол, обложенные вязанками дров и хвороста, обреченные на мучительную смерть, некоторые катары плакали и кричали от страха, другие молча стояли, поддерживая друг друга, в ожидании своей ужасной участи.
Подыши еще немного Тяжким воздухом земным, Бедный, слабый воин Бога, Странно зыблсмый, как дым.
Ф, Соллогуб
Затем начались общие крики, рыдания, молитвы...
Если дрова были сухие, то несчастные умирали в огне, медленно поджариваясь. Агония была мучительной и могла продлиться до двух часов, если у приговоре1шых выдержит сердце. Если же горели зеленые или мокрые ветки и сено, дым окутывал и удушал несчастных прежде, чем до них добирались языки пламени.
Огонь, зажженный палачом и его подручными, занимался все сильнее; несчастные под вопли и стоны вспыхивали факелами. Несколько часов спустя на площадке остались только груды обуглившейся плоти...
Однако трое Совершенных — Амье Экар, Пентав Дурен, Пьер Сабатъе — и некий служитель Хуго не участвовали в подвиге веры своих братьев. В ночь на 16 марта они с помощью Пьера-Роже Мирпуа тайно покинули замок. Представляется, что поступку барона не уделено должного внимания. А ведь он был сопряжен с огромным риском: если бы осаждавшие заметили уход Совершенных, они могли расторгнуть договор о капитуляции. Способствуя их бегству, Пьер-Роже рисковал жизнями всего гарнизона. Значит, дело стоило того.
Сначала беглецы укрывались в разветвленных подземельях Монсепора, потом спустились с помощью веревки по отвесному склону горы. Их целью было не спасение собственной бренной жизни. В самом деле, считается, что «побег был устроен, дабы церковь еретиков не лишилась своих сокровищ, спрятанных в лесах; ведь беглецы знали тайник». Неубедительное объяснение. По мнению большинства историков, они были избраны, чтобы сохранить главное сокровище катаров — Чашу Святого Грааля. Ту самую Чашу, Хранительницей которой, как гласит предание, и была Великая Эсклармонда. Ей не довелось увидеть подвиг героев, которых она вдохновляла всей своей подвижнической жизнью. Эсклармонда де Фуа, имя которой поддерживало дух многих окситанцев, умерла приблизительно в 1225 г. Но до сих пор многие считают, что она погибла от рук крестоносцев при защите Монсегюра.
Народная легенда гласит, что перед уходом с земли Эсклармонда пришла с драгоценной ношей на расположенную близ Монсепора священную гору Фавор, взмахнула руками, и гора распахнулась, приняв в свои недра Святой Грааль. А сама Эсклармонда превратилась в белую голубку и улетела.
На самом деле в Монсегюре приняла смерть другая Эсклармонда — дочь Раймона де Переллы. Девушка, носившая имя Великой Эсклармонды, не отреклась от своей веры и взошла на костер.
В наши дни, преодолев множество препятствий и трудностей, один энтузиаст обнаружил в пещерах под развалинами замка Монсепор небольшое помещение, в котором на камне было выбито изображение, датированное XIII в., в котором при желании можно усмотреть все характерные признаки Грааля. Это Святая Кровь, Святое Копье, Чаша, или Блюдо (крышка), которое, если верить Кретъену де Труа, ее прикрывает.
Научная экспедиция нашла в отдаленной пещере под замком маленькую свинцовую звезду, символизирующую беспредельность знания, и каменного голубя с раскрытыми крыльями, означающего переход из царства Сына в царство Святого Духа, то есть символ человека Совершенного.
Немного известно о сокровище, которое хранила Эсклармонда вместе с Гильабертом де Кастром, и очень трудно просчитать имя третьего Хранителя. Трое Совершенных, покинувших Монсепор, скорее всего, стали очередными преемниками служения Граалю. Правда, среди них не было женщины, но тяготы и суровость обстановки диктовали новые правила.
Целью Совершенных был замок Монреаль-де-Со, ранее принадлежащий графу де Фуа, а теперь — королю Хайме Арагонскому. Они стремились не только скрыть сокровище катаров от врагов, но и поместить его в некое сакральное убежище. По предположению М. Мандамана, Монреаль- де-Со стал своего рода ретроспективой того места, где страдал Господь.
Он обосновывает свою догадку такими аргументами.
Многие бароны-окситанцы сопровождали графа Роже II де Фуа в Первый крестовый поход. Они исходили все окрестности Иерусалима, ставшие объектом поклонения, поскольку там выпало совершить Иисусу Христу его Страстной путь. Возвратившись домой, крестоносцы обнаружили, что их местность почти в точности повторяет расположение Вифании. В честь такого счастливого совпадения на вершине горы бьшо решено соорудить часовню, напоминающую часовню Гроба Господня, и назвать это место в память Вознесения Христа Королевской горой.
Сюда и доставили беглецы из Монсепора свои загадочные реликвии, золото и серебро и несколько «тайных книг». В них, как полагали многие, помимо священных текстов содержались сведения о великих тайнах мироздания, мистические рецепты сохранения вечной молодости и красоты, а также заклинания, дающие необоримую силу влияния на людей. Эти сокровища Совершенные укрыли в одной из многочисленных пещер Пиренейских гор, недалеко от озера Эстанис-де-Ангонелла.
После уничтожения катаров французский король в ультимативной форме потребовал от Хайме Арагонского передать ему крепость Монреаль-де-Со. Король Арагона решительно отказал.
По другой версии, сундук с сокровищем и секретными свитками был зарыт в окрестностях церкви Санта-Коло- ма. Озеро и церковь находились в то время на территории графства Фуа (современная Андорра), горы, скалы и многочисленные пещеры которой как нельзя больше подходят для создания тайника. Есть свидетельства и о захоронении священных реликвий катаров в кастильском монастыре Сан-Миллан де ла Когола.
Эти предположения не исключают друг друга. Многие потаенные и святые места равно годились для того, чтобы сохранить Святой Грааль от алчных рук инквизиторов.
Знал ли последний граф Тулузский, где укрыто катар- ское сокровище? Вправе ли мы предположить, что верховный суверен Окситании был осведомлен и о существовании, и о месте нахождения Грааля? Может быть, ему было сделано некое предложение, гарантирующее самостоятельность государства и наследование власти его потомками, если он поспособствует передаче реликвии Риму? И при первом намеке на то, что он готов использовать такую возможность, Хранители Грааля укрыли священное сокровище в месте, известном небольшому числу избранных лиц, в круг которых Раймунд не вошел? В последние годы жизни граф внезапно обрушил на еретиков жестокие кары, и, возможно, сделал это не только по принуждению. Раймунд находился под сильным моральным давлением духовенства и Франции. Неудачи, разочарования и унижения вызывали озлобление графа против упрямцев, чье противление церкви привело к катастрофе страну. Катары не могли доверять этому непредсказуемому человеку. Но народ продолжал его любить и испытывать преданность к последнему представителю династии, олицетворяющему их былые свободы.
Тем временем инквизиция удвоила рвение. Раймунд VII вел подспудную борьбу против договора в Мо, подтвержденного соглашением в Лорри. Именно в лице Раймунда, упрямого южанина, сосредоточился символ национального сопротивления. Но положение графа оказалось чрезвычайно сложно. Чтобы победить, ему надо было разъединить интересы французов и церкви. Людовик Святой принуждал графа Тулузского стать самому гонителем еретиков с риском оскорбить чувства своих подданных. Сын, как и отец, становился жертвой исторической ситуации.
Катары со времени Парижского договора 1229 г. создали еще более законспирированную организацию. С потерей Монсегюра она не исчезла, и многочисленные доказательства этого мы находим в протоколах инквизиции. Катар- ская церковь сохраняла подпольную активность, и инквизиторам не удавалось ее пресечь. И может быть, именно ее существование давало Раймунду силы сопротивляться давлению Парижа. Но мог же он воображать и просчитывать возможности!
В конце жизни, видя тщету надежд на рождение наследника и уже не уповая на продление в потомстве власти дома Сен-Жиль, Раймунд, по-видимому, разуверился во всемогуществе священной реликвии. А может быть, счел предательством исчезновение Грааля из обреченного замка и из его владений.
Граф занемог осенью 1248 г. О его болезни мало что известно — только то, что он испытывал полное истощение сил, неимоверную слабость.
Раймунд VII Сен-Жильский скончался 27 сентября 1249 г. в возрасте 52 лет, так и не оставив потомков мужского пола. Гийом Пюилоран пишет: «Господу было угодно, чтобы Раймунд, прежде чем исчезнуть навеки из мира сего, проехал по всем своим равнинным краям, дабы оплакал последнего графа Тулузского по прямой линии весь народ его земли». Он пожелал быть погребенным в монастыре Фонтевро — подле матери, Жанны Плантагенет, рядом с дедом и бабкой — Генрихом П Английским и Алиенорой Аквитансюой. Забальзамированное тело графа медленно переправили по воде из Милло, где он умер, через Альби и Рабастан в Тулузу. Оттуда по Гаронне он величественно проследовал в Ажене и, наконец, упокоился в Фонтевро. Хотя бы в этом он оказался счастливее своего отца, так и не нашедшего посмертного успокоения.
«Народ, растрогавшись душой, оплакивал в покойном некогда любимого государя и, забывая все его недостатки, помнил одно — что с ним вместе он хоронит свою независимость и свою национальность».

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.